Краткий пересказ “Кисель„

Жил-был в некотором царстве, в некотором государстве кисель. Был он мягкий, жидкий, бесформенный, лежал себе в миске и никого не трогал. Кисель этот был не простой, а мужицкий, овсяный, из самой что ни на есть простой крупы сваренный. И был он такой сытный, такой наваристый, что все, кто его видел, сразу понимали: вот это еда, вот это пища, вот это то, что живот греет и силы придает. Лежал кисель в своей миске, не двигался, не шевелился, только иногда вздрагивал, когда миску трясли. И была у киселя одна особенность: он никогда никому не отказывал. Приходил к нему мужик, черпал ложкой — кисель не сопротивлялся. Приходил барин, черпал поварешкой — кисель тоже не возражал. Даже если приходил какой-нибудь прохожий и просто пальцем макал, кисель и то не обижался. Такой уж он был покладистый, этот кисель.

Долго ли, коротко ли так жилось, но заметили люди, что кисель — штука полезная. Съел ложку киселя — и сыт до обеда. Съел две ложки — и до вечера не хочешь. А если целую миску выхлебать — так и на три дня сил хватит. И стали люди вокруг киселя собираться. Сначала пришли мужики из ближней деревни. Посмотрели на кисель, попробовали, порадовались. «Хороший, — говорят, — кисель. Сытный. Вот бы нам такого побольше». И стали они его есть. Едят понемножку, чтобы надолго хватило. Мужики народ работящий, они понимают: если кисель кончится, то и есть будет нечего. Поэтому они ели аккуратно, ложку за ложкой, и старались, чтобы киселя хватило надолго.

Но потом пришли другие. Пришли баре, пришли приказные, пришли купцы. Эти люди тоже захотели киселя. Им тоже хотелось сытно жить и ничего не делать. Только они не понимали, что кисель не резиновый, что он может кончиться. Или понимали, но им было всё равно. Они брали большие поварешки, черпали полными черпаками и ели, ели, ели. А главное, они не просто ели сами, они еще и заставляли кисель кормить всех вокруг. «Ты, — говорят, — кисель, для того и сварен, чтобы нас кормить. Твое дело — лежать и не дергаться, а наше дело — тебя есть. И не смей нам отказывать, потому что мы твои хозяева». Кисель молчал, потому что кисель вообще говорить не умел, но он чувствовал, что его становится всё меньше и меньше. Миска, в которой он лежал, была большая, но не бесконечная. И чем больше из него черпали, тем меньше его оставалось. А новые едоки всё прибывали.

И вот однажды кисель заметил, что он стал совсем жидким. Раньше он был густой, наваристый, ложка в нем стояла. А теперь он потек, как вода. Потому что его слишком часто мешали, слишком много из него брали, не давали ему отстояться, набраться силы. Мужики, которые ели кисель по-честному, по-крестьянски, забеспокоились. Они видели, что кисель кончается, и предлагали есть поменьше, поаккуратнее, чтобы всем хватило. «Давайте, — говорят, — норму установим. Каждому по ложке в день, и тогда кисель надолго сохранится, и всем будет сытно». Но баре и приказные только смеялись над этими предложениями. «Что ты, — говорили они мужикам, — киселя не жалко. Кисель — он сам родится, его варить не надо. Ешь, сколько влезет. Чем больше съешь, тем больше будет. Так уж кисель устроен». Мужики понимали, что это неправда, но спорить боялись. Баре были сильные, приказные были злые, а купцы — богатые. Кто ж с ними спорить станет?

И продолжалось это дальше. Ели кисель все, кто хотел. Ели и те, кто работал, и те, кто не работал. Ели и те, кто кисель сварил, и те, кто к варке никакого отношения не имел. Ели жадно, большими ложками, не оглядываясь. Кисель таял на глазах. Из большой миски он превратился в маленькую, из густого стал жидким, из сытного стал пустым. И тогда начались ссоры. Тем, кто привык есть много, стало казаться, что киселя мало. Они начали отталкивать друг друга от миски, лезть вперед, хватать большими черпаками, пить кисель прямо горстями. Мужики, которые старались беречь кисель, оказались оттесненными на задний план. Им уже и ложки не хватало, только пальцем макнуть, и то не всегда. А баре и приказные всё ели и ели, не останавливаясь. Они говорили: «Мы — главные, нам и кисель в первую очередь. А вы, мужики, подождите. Может, и вам что-нибудь перепадет». Но мужикам ничего не перепадало, потому что киселя уже почти не осталось.

Тогда мужики зашумели. Как же так, говорят, мы этот кисель варили, мы крупу мололи, мы воду носили, мы дрова жгли, а теперь нас же и от киселя оттесняют? Где же справедливость? Баре услышали этот шум и испугались. Не потому, что им мужиков жалко стало, а потому, что побоялись, как бы мужики их от миски не отодвинули. И придумали они хитрость. Собрали они всех мужиков и говорят: «Правильно вы говорите, мужики. Справедливость должна быть. Кто больше работает, тот больше и получает. Поэтому мы сейчас установим порядок. Каждый будет есть кисель по чину. Сначала мы, потом вы. И никуда это не денется. А вы пока работайте, кисель варите новый, чтобы его на всех хватило». Мужики подумали, подумали и согласились. Им казалось, что теперь всё будет по справедливости. Ведь баре обещали, а баре — люди важные, им верить можно.

Но мужики не знали одной важной вещи. Баре не собирались выполнять свое обещание. Они сказали мужикам: «Варите новый кисель», а сами продолжали есть старый. Они ели его еще быстрее, потому что понимали: скоро мужики догадаются, что их обманули, и тогда будет поздно. И они ели, ели, ели, пока от киселя не осталось на донышке. А когда мужики сварили новый кисель, баре пришли и к новому. И снова отодвинули мужиков, и снова сказали: «Мы — первые, мы — главные, мы — хозяева. А вы — мужики, вы терпите и ждите. Ваш черед потом придет». Но этот «потом» не наступал никогда. Каждый раз, когда мужики варили новый кисель, баре приходили и съедали его первыми. А мужикам оставляли или пустую миску, или жидкие остатки, от которых ни сытости, ни силы.

Долго так продолжалось. Мужики варили кисель, баре его ели. Мужики работали, баре отдыхали. Мужики худели, баре толстели. И казалось, что так будет всегда. Потому что кисель был мягкий, уступчивый, он никогда не жаловался, не бунтовал, не возмущался. Он просто лежал в миске и позволял себя есть. А баре привыкли, что кисель всегда есть, что они всегда могут прийти и наесться досыта. Они перестали даже думать о том, откуда кисель берется. Им казалось, что кисель сам собой появляется, сам собой варится, сам собой лежит и ждет, когда его съедят. Они забыли, что для того, чтобы кисель сварить, нужно зерно вырастить, смолоть, воду принести, печь истопить. Всё это делали мужики, но баре про это не думали. Зачем думать, если и так всё есть?

Но однажды случилось то, что должно было случиться. Мужики устали. Не физически устали — они к работе привычные, они работать могут много и долго. Они устали душой. Устали от того, что всё их труд идет не им, а кому-то другому. Устали от того, что они вкалывают с утра до ночи, а сами голодные. Устали от того, что их дети видят кисель только во сне, а чужие дети едят его каждый день. И тогда мужики сказали: «Хватит». Не громко сказали, не с криком, не с шумом. Они просто перестали варить кисель. Вышли утром в поле, посмотрели на небо, на землю, на свои руки, мозолистые, усталые, и сказали: «Нет больше киселя. Не будет киселя. Мы его варить больше не будем». И ушли.

Сначала баре не заметили. Они пришли к миске, а там пусто. «Ну, — думают, — мужики, наверное, заспались, сегодня позже принесут». Подождали час, другой — нет киселя. Послали приказного узнать, в чем дело. Приказной прибежал, глаза выпучил: «Мужики, — говорит, — не работают. Сидят по домам, печи не топят, зерна не мелят. Ничего не делают». Баре сначала рассердились, потом испугались. Как же так, без киселя-то? Чем жить? Чем детей кормить? Побежали они к мужикам, уговаривать. «Мужики, — говорят, — вы чего? Кисель-то зачем бросили? Варите, как раньше варили. Мы вам обещаем, теперь всё по справедливости будет. Мы будем есть понемножку, и вам оставим. Только варите, пожалуйста!» Мужики слушали и молчали. Они уже не верили. Слишком много раз им обещали и слишком много раз обманывали. И они сказали: «Нет. Хватит. Варите сами, если хотите. А мы больше не будем».

Тут баре поняли, что дело плохо. Они сами не умели кисель варить. Они никогда в жизни не держали в руках ни жернова, ни печной заслонки. Они умели только есть, только командовать, только требовать. А чтобы кисель сварить, нужно уметь работать. Нужно терпение, нужно умение, нужны мозолистые руки. Всего этого у барей не было. Они попробовали сами взяться за дело — ничего у них не вышло. Зерно пережгли, воду разлили, печь разломали. Кисель у них получился горький, комковатый, несъедобный. Они его съесть не могли, а мужикам предлагали — мужики отказались. «Мы, — говорят, — свой кисель варить умеем. А этот — сами ешьте». И ушли.

Тогда баре пошли на другую хитрость. Они сказали мужикам: «Вы будете варить кисель, а мы вам за это платить будем. Деньгами, землей, скотиной — чем хотите. Только варите». Мужики подумали и сказали: «Хорошо. Будем варить. Но теперь всё будет по-нашему. Мы сами решаем, сколько варить, кому давать и кому не давать. И если вы захотите есть наш кисель, вы будете за него платить. По-честному. Сколько съели — столько и заплатили. А даром — никому». Баре завозмущались, закричали, что это не по-барски, не по-дворянски, что они к такому не привыкли. Но мужики стояли на своем. Они уже поняли, что без них баре — ничто. Что не баре кормят мужиков, а мужики кормят барей. И если мужики перестанут работать, то баре просто с голоду помрут. Эта правда была горькой, но она была настоящей.

Долго торговались, долго спорили. Баре хотели вернуть старые порядки, когда они ели даром и сколько хотели. Мужики стояли на своем: работа за плату, еда по справедливости. И в конце концов баре сдались. Потому что есть хотелось, а кисель был только у мужиков. Они согласились на мужиковы условия. С тех пор всё пошло по-новому. Мужики варили кисель, баре его покупали. Мужики работали, баре платили. Мужики не толстели, но и не голодали. А баре не голодали, но и не толстели, как раньше. Киселя хватало на всех, потому что теперь его не ели без разбору, а делили по справедливости. И кисель, который раньше был жидким и несчастным, стал опять густым, наваристым, сытным. Потому что теперь его не мучили, не дергали, не выхлебывали до дна. Ели его в меру, с уважением, помня о том, сколько труда в него вложено.

Салтыков-Щедрин написал эту сказку не про кисель, конечно. Кисель в его сказке — это народное богатство, то, что создается трудом многих людей. Мужики — это простые работники, крестьяне, те, кто своим трудом кормит страну. А баре, приказные и купцы — это те, кто живет за чужой счет, кто ест, но не работает, кто берет, но не дает. Сказка показывает, что такая жизнь не может продолжаться вечно. Рано или поздно терпение тех, кто работает, лопается, и они перестают кормить тунеядцев. И тогда начинается новая жизнь, где всё по справедливости: кто работает, тот и ест, а кто не работает — тот платит или остается голодным. Эта простая истина, которую Салтыков-Щедрин облек в форму смешной и простой сказки про кисель, на самом деле очень глубокая и важная. Писатель хотел сказать своим читателям, что уважение к труду и справедливое распределение — это основа здорового общества. Что нельзя вечно эксплуатировать тех, кто работает, что терпение имеет предел. И что когда этот предел наступает, меняется всё: и порядки, и отношения, и сама жизнь.

В сказке про кисель нет кровавых сцен, нет бунтов и революций. Мужики просто перестали варить кисель. И этого оказалось достаточно, чтобы всё переменилось. Потому что без киселя баре оказались бессильны. Они могли кричать, приказывать, угрожать, но если нет еды, то все их крики ничего не стоят. А мужики, которые умели работать, оказались сильнее. Они не бунтовали, не дрались, они просто сказали «нет» и ушли. И это «нет» оказалось страшнее любого бунта. Потому что это было спокойное, твердое решение, от которого невозможно было отказаться. Эта сказка — о достоинстве труда, о силе тех, кто кормит страну, о том, что настоящая власть — не у тех, кто приказывает, а у тех, кто работает. И пока это понимание не приходит к людям, они терпят. А когда приходит — всё меняется. Может быть, не сразу, может быть, с трудом, но меняется. И кисель снова становится густым и сытным, потому что его уважают и берегут, а не жрут без оглядки, не думая о завтрашнем дне.