Краткий пересказ “Муму„

В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленной дворней. Сыновья ее служили в Петербурге, дочери вышли замуж; она выезжала редко и уединенно доживала последние годы своей скупой и скучающей старости. День ее, нерадостный и ненастный, давно прошел; но и вечер ее был чернее ночи. В числе ее челяди самым замечательным лицом был дворник Герасим, мужчина двенадцати вершков роста, сложенный богатырем и глухонемой от рождения. Барыня привезла его из деревни, где он жил один, в небольшой избушке, отдельно от братьев, и считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. Одаренный необычайной силой, он работал за четверых — дело спорилось в его руках, и весело было смотреть на него, когда он либо пахал и, налегая огромными ладонями на соху, казалось, один, без помощи лошаденки, взрезывал упругую грудь земли, либо о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и как рычаг опускались и поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей. Постоянное безмолвие придавало торжественную важность его неистомной работе. Славный он был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж... И вот его привезли в Москву, купили ему сапоги, сшили кафтан на лето, на зиму тулуп, дали в руки метлу и лопату и определили дворником.

Сначала ему крепко не понравилась его новая жизнь. С детства привык он к полевым работам, к деревенскому быту. Отчужденный несчастьем своим от сообщества людей, он вырос немой и могучий, как дерево растет на плодородной земле. Переселенный в город, он не понимал, что с ним деется, — скучал и недоумевал, как недоумевает молодой, здоровый бык, которого только что взяли с нивы, где сочная трава росла ему по брюхо, — взяли, поставили на вагон железной дороги — и вот, обдавая его тучное тело то дымом с искрами, то волнистым паром, мчат его теперь, мчат со стуком и визгом, а куда мчат — бог весть! Занятие Герасима по новой его должности казалось ему шуткой после тяжких крестьянских работ; в полчаса все у него было готово, и он опять останавливался среди двора и глядел, разинув рот, на всех проходящих, как бы желая добиться от них решения загадочного своего положения, или вдруг уходил куда-нибудь в уголок и, далеко швырнув метлу или лопату, бросался на землю лицом и лежал на груди целыми часами, как пойманный зверь. Но ко всему привыкает человек, и Герасим привык наконец к городскому житью. Дела у него было немного; вся обязанность его состояла в том, чтобы двор содержать в чистоте, два раза в день привезти бочку с водой, натаскать и наколоть дров для кухни и дома да чужих не пускать и по ночам караулить. И надо сказать, усердно исполнял он свою обязанность: на дворе у него никогда ни щепок не валялось, ни сору; застрянет ли в грязную пору где-нибудь лошадь с бочкой под навес, он только двинет плечом — и не только телегу, самую лошадь спихнет с места; деревья же ломать, он не то что ломал, а раз, увидев, что какой-то забредший чужой человечек остановился и засматривается на молодую липку, он, выйдя из сторожки, погрозил ему с улыбкой. Со всей остальной челядью Герасим находился в отношениях не то чтобы приятельских — они его побаивались, — а коротких: он считал их за своих. Они объяснялись с ним знаками, и он их понимал, в точности исполнял все приказания, но права свои тоже знал, и уже никто не смел садиться на его место в застолицу. Вообще Герасим был нрава строгого и серьезного, любил во всем порядок; даже петухи при нем не смели драться, — а то беда! Увидит, тотчас схватит за ноги, повертит раз десять на воздухе колесом и бросит врозь. На дворе у барыни водились также гуси; но гусь, известно, птица важная и рассудительная; Герасим чувствовал к ним уважение, ходил за ними и кормил их; сам он смахивал на степенного гусака.

Жил он в каморке над кухней; устроил он ее себе сам, по своему вкусу: соорудил в ней кровать из дубовых досок на четырех чурбанах, истинно богатырскую кровать; сто пудов можно было положить на нее — не погнулась бы; под кроватью находился дюжий сундук; в уголку стоял столик такого же крепкого свойства, а возле столика — стул на трех ножках, да такой прочный и приземистый, что сам Герасим, бывало, поднимет его, уронит и ухмыльнется. Каморка запиралась на замок, напоминавший своим видом калач, только черный; ключ от этого замка Герасим носил всегда с собой на пояске. Он не любил, чтобы к нему ходили.

Так прошел год, по окончании которого с Герасимом случилось небольшое происшествие. Старая барыня, при которой все состояли в качестве крепостных, во всем следовала древним обычаям и прислугу держала многочисленную: у ней в доме находились не только прачки, швеи, столяры, портные и портнихи, — был даже один шорник, он же считался ветеринарным врачом и лекарем для людей, был домашний доктор для госпожи, и, наконец, был один башмачник, по имени Капитон Климов, горький пьяница. Капитон считал себя существом обиженным и не оцененным по достоинству, человеком образованным и столичным, которому не в Москве бы жить, без дела, в каком-то захолустье, и если пил, с горя, как он сам выражался, с расстановкой и ударяя себя в грудь. Вот и пришло однажды барыне в голову выдать его замуж. Выбрала она ему невесту — Татьяну, молодую женщину лет двадцати осьми, маленькую, худенькую, белобрысую, с родинками на левой щеке. Родинки на левой щеке почитаются на Руси худой приметой — предвещанием несчастной жизни... Татьяна не могла похвалиться своей участью. С ранней молодости ее держали в черном теле; работала она за двоих, а ласки никакой никогда не видала; одевали ее плохо, жалованье она получала самое маленькое; родни у ней все равно что не было: один какой-то дворецкий, оставленный за негодностью в деревне, доводился ей дядей, да другие дядья у ней в мужиках состояли, — только и всего. Когда-то она слыла красавицей, но красота с нее очень скоро соскочила. Нрава она была смирного, или, лучше сказать, запуганного, к самой себе она чувствовала полное равнодушие, других боялась смертельно; думала она только о том, как бы работу к сроку кончить, никогда ни с кем не говорила и трепетала при одном имени барыни.

Герасим, когда его привезли из деревни, она чуть не обмерла с ужасу, увидав его громадную фигуру, всячески старалась не встречаться с ним, даже жмурилась, бывало, когда ей случалось пробегать мимо него. Герасим сначала не обращал на нее особенного внимания, потом начал посмеиваться, когда она ему попадалась, потом и заглядываться на нее стал, наконец и вовсе глаз с нее не спускал. Полюбилась она ему: кротким ли выражением лица, робостью ли движений — бог его знает! Вот однажды пробиралась она по двору, осторожно поднимая на указательных пальцах выутюженную барынину кофту... кто-то вдруг сильно схватил ее за локоть; она обернулась и так и вскрикнула: за ней стоял Герасим. Глупо улыбаясь и мыча, он протянул ей пряничного петушка с сусальным золотом на хвосте и крыльях. Она было хотела отказаться, но он насильно впихнул его ей прямо в руку, покачал головой, пошел прочь и, обернувшись, еще раз промычал ей что-то очень дружелюбное. С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уж тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, шушуканье посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил, да и она при нем оставляли ее в покое. Рада не рада, а попала девка под его покровительство. Как все глухонемые, он был очень догадлив и очень хорошо понимал, когда над ним или над ней смеялись. Однажды за обедом кастелянша, начальница Татьяны, принялась ее, как говорится, шпынять и до того ее довела, что та, бедняжка, не знала, куда глаза девать, и чуть не плакала с досады. Герасим вдруг приподнялся, протянул свою огромную ручищу, наложил ее на голову кастелянши и с такой угрюмой свирепостью посмотрел ей в лицо, что та так и пригнулась к столу. Все умолкли. Герасим снова взялся за ложку и продолжал хлебать щи. «Вишь, немой леший!» — пробормотали все вполголоса, а кастелянша встала да ушла в девичью. А в другой раз, заметив, что Капитон, тот самый башмачник, о котором сейчас была речь, как-то слишком любезно разговаривал с Татьяной, Герасим подозвал его пальцем, отвел в каретный сарай, да, взяв за конец стоявшее в углу дышло, слегка, но многозначительно погрозил им ему. С тех пор уже никто не заговаривал с Татьяной. И все это ему сходило с рук. Правда, кастелянша, как только прибежала в девичью, тотчас упала в обморок и вообще так искусно действовала, что в тот же день довела до сведения барыни грубый поступок Герасима; но причудливая старуха только рассмеялась, несколько раз, к крайнему оскорблению кастелянши, заставила ее представить, как, мол, «он тебя своей тяжелой рукой пригнул», и, на другой день выслала Герасиму рубль. Она его жаловала как верного и сильного сторожа. Герасим порядком ее побаивался, но все-таки надеялся на ее милость и уже собирался идти к ней с просьбой, не позволит ли она ему жениться на Татьяне. Он только ждал нового кафтана, обещанного ему дворецким, чтоб явиться перед барыней в приличном виде.

Но тут обстоятельства переменились. Дворецкий Гаврила, человек, которому, судя по одним его желтым глазкам и утиному носу, сама судьба, казалось, определила быть начальствующим лицом, узнал о намерении барыни выдать Татьяну за Капитона и остановился в раздумье. Барыня наказала ему во что бы то ни стало сбыть с рук пьяницу башмачника. Гаврила прикинул: Герасим, хоть и не показывал вида, наверняка будет препятствовать. Он созвал совет из приближенных людей: шорника, портного и кастеляншу. Решили пойти на хитрость. Зная, что Герасим терпеть не может пьяных, они придумали приучить Татьяну притвориться хмельной и пройти мимо его каморки. Если он ее увидит нетрезвой, то наверняка потеряет к ней интерес. Замысел удался. Татьяна, получив строгий приказ от дворецкого, поначалу отказывалась, но, вспомнив власть барыни, согласилась. Герасим сидел на тумбочке у ворот и ковырял землю лопатой. Из-за угла показалась пошатывающаяся, с растерянным лицом Татьяна. Сердце в Герасиме упало, он подозвал ее, но она, притворно вскрикнув, повалилась ему в руки. Он отскочил, подозрительно посмотрел на нее, толкнул и пошел прочь. С этого дня он уже не преследовал ее. А через день барыня объявила о свадьбе. Через месяц Капитон и Татьяна поженились. Герасим сидел у себя в каморке, не выходя. Потом он пошел на реку, набрал воды и уже хотел идти, как вдруг увидел в тине у самого берега маленького щенка, которого никак не мог вылезти из воды. Герасим подхватил его одной рукой, сунул за пазуху и быстрыми шагами пустился домой. Он принес найденыша в свою каморку, уложил на кровать, прикрыл своим тяжелым армяком и побежал сперва на конюшню за соломой, потом в кухню за чашечкой молока. Осторожно откинув армяк и разостлав солому, он поставил молоко на кровать и начал гладить щенка, приучать его. Бедная собачонка была совсем еще маленькая, недель трех; у ней только что прорезались глаза; она дрожала всей собой и слепо тыкалась головой во все стороны. Герасим взял ее двумя пальцами за голову и пригнул ее мордочкой к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, глядел да как засмеется вдруг... Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном.

Ни одна мать так не ухаживает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей питомицей. Сначала она была слаба, тщедушна и собой некрасива, но понемногу справилась и выровнялась, а месяцев через восемь, благодаря неусыпным попечениям своего спасителя, превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами. Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг; все ходила за ним, повиливая хвостиком. Он и кличку ей дал — немые знают, что мычание их обращает на себя внимание других, — он назвал ее Муму. Все люди в доме полюбили ее и тоже кликали Мумуней. Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима. Герасим сам любил ее без памяти; и ему было неприятно, когда другие ее гладили, — боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней — бог весть! Она его будила поутру, дергая за полу, приводила к нему за повод старую водовозку, с которой жила в большой дружбе, с важностью на лице отправлялась вместе с ним на реку, караулила его метлы и лопаты, никого не подпускала к его каморке. Он нарочно для нее прорезал отверстие в двери, и она словно чувствовала, что только в Герасимовой каморке она была полная хозяйка, и потому, войдя в нее, тотчас с довольным видом вскакивала на кровать. Ночью она не спала вовсе, но не лаяла без разбору, как иная глупая дворняжка, которая, сидя на задних лапах и подняв морду и зажмурившись, лает просто от скуки, так, на звезды, и обыкновенно три раза сряду, — нет! Тонкий голосок Муму раздавался не напрасно: либо чужой близко подходил к забору, либо где-нибудь поднимался подозрительный шум или шорох... Словом, она отлично сторожила. Правда, был еще на дворе старый желтый пес с бурыми крапинами, Волчок, но того никогда, даже ночью, с цепи не спускали, да и сам он, по своей дряхлости, вовсе не требовал свободы — лежал себе, свернувшись калачиком, в своей конуре и лишь изредка издавал сиплый, почти беззвучный лай, который тотчас же прекращал, как бы сам чувствуя всю его бесполезность. В барынин дом Муму не ходила, и когда Герасим носил в комнаты дрова, она оставалась назади и нетерпеливо его выжидала у крыльца, навострив уши и поворачивая голову то направо, то вдруг налево при малейшем стуке за дверями...

Так прошел еще год. Герасим продолжал свои дворнические занятия и очень был доволен своей судьбой, как вдруг произошло одно неожиданное происшествие... В один прекрасный летний день барыня с своими приживалками расхаживала по гостиной. Она была в духе, смеялась и шутила; приживалки тоже смеялись и шутили, но особенной радости не чувствовали: в доме не очень-то любили, когда на барыню находил веселый час, потому что, во-первых, она тогда требовала от всех немедленного и полного сочувствия и выходила из себя, если у кого-нибудь лицо не сияло удовольствием, а во-вторых, эти вспышки у нее продолжались недолго и обыкновенно сменялись мрачным и кислым расположением духа. В тот день она как-то особенно счастливо встала; на картах ей вышло четыре короля, исполнение желания. Барыня подошла к окну и увидела Муму, которая усердно обгрызала кость на дворе. «Боже мой! — воскликнула она вдруг, — что это за собака?» Приживалка бросилась к барыне. «Н... н... не знаю-с, — пробормотала она, — кажется, Герасима-с». — «Герасима? — промолвила барыня. — Какая же это собака? Я ее что-то не видала... Как она попала сюда?» — «А Герасима-с, — пролепетала приживалка, — его собачка-с». Барыня помолчала, потом пожала плечами и промолвила: «Прикажи привести ее сюда». Через минуту Муму уже стояла в гостиной. Барыня приказала накормить ее. Муму, отроду не бывавшая в таких великолепных покоях, очень испугалась и бросилась было к двери, но, оттолкнутая услужливым лакеем, задрожала и прижалась к стене. Барыня велела дать ей сахару, но та не ела. Барыня подошла к ней, хотела погладить, но Муму судорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня отдернула руку и тотчас же рассердилась. «Какая злая собачонка! — сказала она, — чтобы ее сегодня же здесь не было!» И она ушла в свою спальню. Приживалки и лакеи остолбенели. Гаврила строго спросил, чья это собака, и, узнав, что Герасима, приказал сейчас же ее убрать. Слуга Степан схватил Муму и побежал с ней на рынок, где и продал за полтинник, взяв слово с покупщика с неделю продержать ее на привязи.

Герасим хватился собаки. Он помнил, как она пропала: как она при нем все вертелась, как он ушел, она исчезла. Он бегал, искал, кликал своим немым мычаньем, рылся во всех углах... ничего! Он обратился к людям, самыми отчаянными знаками спрашивал о ней, показывая на пол-аршина от земли, рисовал ее руками... Некоторые не знали, куда девалась Муму, и только головами качали, другие знали и посмеивались ему в ответ; но дворецкий принял начальнически важный вид и начал кричать на кучеров. Тогда Герасим побежал со двора долой. Уже смеркалось; по его убитому лицу, по его бессознательной походке можно было догадаться, что в нем затевалось. Он отошел шагов с сотню и долго стоял, ломая руки и в недоумении глядя на реку, как вдруг ему почудилось, что что-то барахтается в тине близ берега. Он побежал и через минуту уже стоял по колено в воде... и ощупал под водой свою Муму, которая билась на веревке, привязанной к двум кирпичам. Схватить ее, перервать веревку и вытащить бедное животное из воды было делом одной минуты. Он бросился домой, спрятался в свою каморку и, уложив спасенную собаку на своей кровати, накрыл ее своим тяжелым армяком, побежал сперва на конюшню за соломой, потом в кухню за чашечкой молока. Муму долго не приходила в себя; но Герасим натер ее рукавом, высушил, и она успокоилась и уснула. Он сам, прикорнув возле нее на полу, проспал с ней рядом до утра каким-то радостным и тихим сном.

Герасим догадался, что собака пропала не сама собой, должно быть, по приказанию барыни; люди знаками дали ему понять, как Муму на барыню окрысилась, и он решил принять свои меры. Сначала он накормил ее, потом, привязав на веревочку, повел гулять. Он нарочно выбрал глухое время и уходил далеко в поле. Но ничего не помогало: возвращаясь домой, он уже издали заметил, что в главном флигеле, где жила барыня, все окна были освещены и огни двигались по комнатам. Сердце в нем упало. Он вошел в дом, остановился и только хотел постучать, как вдруг дверь отворилась и показался Гаврила. Он объяснил Герасиму, что барыня требует его к себе. Герасим пошел за ним. В передней на стульях сидели несколько человек из челяди. Все они с каким-то любопытством смотрели на Герасима. Он вошел в кабинет к барыне, но та даже не взглянула на него. Она приказала Гавриле объяснить ему, что собака должна быть уничтожена сегодня же, иначе он сам убирается вон. Герасим посмотрел на Гаврилу, показал рукой на себя, на грудь, как бы говоря, что он убьет ее сам, и вышел.

Через час после всех этих треволнений дверь каморки отворилась и показался Герасим. На нем был праздничный кафтан; он вел Муму на веревочке. Все, кто был на дворе, молча провожали его глазами. Он шел не спеша. В трактире он накормил ее щами. Муму ела, а он смотрел на нее, и две тяжелые слезы выкатились из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая — во щи. Он заслонил лицо рукой. Герасим взял два кирпича, веревку и сел с Муму в лодку. Он греб сильно, и скоро Москва осталась позади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Он бросил весла, привязал веревку с кирпичами к шее Муму, поднял ее над водой, в последний раз посмотрел на нее... Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки...

Герасим ничего не слыхал — ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь для нас. И когда он снова открыл глаза, по-прежнему спешили по реке маленькие волны, как бы гоняясь друг за другом, по-прежнему плескались они о бока лодки, и только далеко сзади к берегу разбегались какие-то широкие круги. Герасим вылез на берег и пошел по дороге к своему дому. Он шел с какой-то несокрушимой отвагой, с отчаянной и вместе радостной решимостью. В Москву он вернулся только через два дня. В ту же ночь он ушел. Он шел по шоссе, и какая-то несокрушимая сила влекла его вперед. Уже на следующий день он был в своей деревне, в своем родном месте. Там, у порога своей избы, так же возилась в навозе курица с цыплятами. Он бросил свою котомку на пол, лег и заснул, как убитый. А в Москве хватились его только на другой день, дали знать полиции, доложили барыне. Барыня рассердилась, плакала, велела отыскать его во что бы то ни стало, уверяла, что она никогда не приказывала уничтожать собаку, и, наконец, дала такой наказ: "Чтоб он сегодня же ко мне явился!" Но Герасим не явился. И барыня, по прошествии некоторого времени, велела оставить его в покое. Она даже не хотела слышать о неблагодарном человеке. Да и, правду сказать, она скоро умерла. А Герасим живет до сих пор бобылем в своей одинокой избе, здоров и могуч по-прежнему, и работает за четверых по-прежнему, и важен и степенен по-прежнему. Но соседи заметили, что со времени своего возвращения из Москвы он совсем перестал водиться с женщинами, даже не глядит на них, и ни одной собаки у себя не держит.